В настороении Рош-га-Шана есть определенная двойственность, которая проистекает из того факта, что Царство Божие, на которое делается особое ударение, одновременно подразумевает суд и сострадание. Мы можем увидеть это в приведенной ниже молитве размышления, где первоначальное настроение благоговения и ощущения собственной ничтожности сменяется чувством Божественной любви и радости:

«Бедный достойными деяниями, невыразимо ужаснулся я Твоему присутствию, присутствию Того, Кто восседает на троне, Кому возносит хвалы Израиль... Да простит пороки наши Твоя любовь, ибо любовь срывает покровы со всего недостойного. Преврати же бедствия в веселье и радость, жизнь и мир для нас и для всего Израиля».

И все-таки сочетание несчастья отчуждения и радости возвращения определяет настроение всего этого периода. Это с потрясающей силой выражено в том, как в некоторых общинах во время Йом Киппур поют длинное признание всей общины в ужасных грехах. Приведенная ниже притча проливает на это некоторый свет. Услышав о некоем раввине, который следовал такой практике, Баал Шем Тов послал за этим раввином и спросил его: «Почему ты поешь исповедь с радостью?» Раввин сказал ему: «Посмотри-ка на слугу, который метет двор царя. Если он любит царя, он рад, что очищает двор от отбросов, и поет веселые песни, ибо он доставляет удовольствие царю».

Таким образом, и в Рош-га-Шана праздничное настроение сочетается с усилением благоговейного страха перед грядущим Судным днем. Не всегда легко поддерживать необходимое равновесие, хотя это очень важно с точки зрения значения всего этого периода, где ключевыми идеями в равной мере являются человеческий грех и Божественное прощение.

Богослужение Рош-га-Шана само по себе в меньшей степени сосредоточивает внимание на человеческих созданиях как грешниках и в большей степени на Боге как Царе. Фактически грех едва ли упоминается. В «Мусафе» есть серия бенедикций, именуемых «царствованиями». В реформистском «Махзоре» они начинаются следующим образом:

«Давайте подумаем о силах, которые управляют нашей жизнью, потоках влечений и стремлений, которые поднимаются из глубин нашего существа, приливах честолюбия и желания, которые сметают нашу волю, невысоких волнах привычек и обыденности, в которых тонут наши мечты, — но Господь превыше всего, и Его по-прежнему тихий голос звучит громче, чем их рев. В этот Новый год мы признаем, что Он Царь; да будет Он править нами и среди нас».

Образ старика на троне, по всей видимости, создает определенные трудности, но язык предназначен восстановить ощущение присутствия Бога в этом мире, чувства духовного, как предпосылки искупления. Можно было бы ожидать, что ход мыслей будет противоположным и служение должно было бы начаться с очищения грехов, а затем уже сосредоточиться на духовном. Маймонид, однако, видел опасность такого подхода. Все могло бы закончиться полнейшей озабоченностью самим собой, как если бы Бог имел случайное отношение к этому процессу.